Выборы

Павел Андреевич лежал навзничь на кровати и глубоко дышал во сне. Большой живот, горкой поднимавшийся под одеялом, делал его похожим на неразорвавшуюся бомбу. Ему снилось детство — что он маленький мальчик, прогулял в школе последний урок и пришел домой. Он знал, что там никого нет, потому что мама еще утром пошла в гости к подруге. Площадка перед домом пустовала: отец на своей машине уехал в командировку. Во время войны отец воспользовался бронью и не был на фронте, а автомобиль на что-то выменял у знакомого офицера — трофейный «Форд» немецкого производства, с круглыми фарами и запасным колесом на боку. Внутри сильный запах кожи.

За день до командировки отец вез куда-то мальчика и его сестру — они сидели на заднем сиденье. Отец спрашивал про школу, про плохие отметки сына. Он говорил негромко, как бы с полным правом. Мальчик отвечал сдавленным голосом, а отец повторял одни и те же вопросы. Перед светофором их подрезала другая машина, и когда они остановились, отец развернулся и дал сыну пощечину. Тот ударился головой об стекло и так удивился и испугался, что не заплакал. Сестра неподвижно смотрела на него. Отец снова обернулся, потрепал мальчика по волосам и сказал примирительным тоном:

— Что, хочешь стать кочегаром, истопником, да? Будешь плохо учиться, это тебе и светит, то-то.

В прихожей лежали калоши и ботинки, электросчетчик не звенел. Все вещи в пустом доме казались необычными — мальчик как будто видел их первый раз. Он прошел по узкому коридору, зашел в отцовский кабинет; тот никогда не работал в этой комнате, даже почти не заходил туда. На пыльном письменном столе стояли только лампа и пресс-папье. Вдруг в дверь кто-то позвонил. Мальчик испугался, заходил по кабинету, залез под стол. Снова позвонили. Он вылез из-под стола, прошел в прихожую и открыл замок. На пороге стояла красивая женщина с черными волосами. Ничего не говоря, она достала из сумочки конверт и протянула его мальчику. Ее руки дрожали.

— Вот, отдай своей маме, пожалуйста, — сказала она и ушла.

Мальчик закрыл дверь и повертел конверт в руках. Он прошел на кухню, вскипятил чайник и долго держал конверт над паром, шедшим из носика. Потом он побежал в отцовский кабинет и бритвой осторожно открыл конверт, так чтобы не порвать бумагу. Он достал письмо и развернул его...

В этот момент Павел Андреевич проснулся. Он долго лежал на кровати с открытыми глазами, потом встал, умылся в ванной, прошел на кухню, достал из холодильника яйцо, положил в чашку и поставил ее в раковину под струю горячей воды. Его ум разгонялся после сна. Он вышел на балкон и зажег сигарету. С улицы доносился беспрерывный шум автомобилей, похожий на шум моря; в нем пиками выделялись детский смех и звон трамваев.

Павел Андреевич, как обычно, сел завтракать в гостиной: яйцо, получившееся всмятку, бутерброд с корейкой, повидло, чай. Он хватал еду грубоватыми движениями, как если бы воображал себя животным и показывал свое превосходство другим животным в стае. Павел Андреевич нажал кнопку на пульте телевизора. По одному каналу передавали начало биатлонной эстафеты. На другом рассказывали, что цирковой гимнаст сорвался с высоту во время выполнения трюка: молодой человек лежал посередине арены, окруженный врачами, а рядом стоял черный верблюд в плюмаже. На другом канале говорили, что умер известный театральный актер. В уме Павла Андреевича пробежала незаметная радостная мысль: этот человек умер, бедняга, а я живу. Он снова переключил канал. Девушка с праздничной улыбкой говорила про явку избирателей на президентских выборах. Он вспомнил, что тоже собирался в тот день пойти на избирательный участок. Эта мысль была приятной Павлу Андреевичу, как горячий душ.

Прозвенел звонок. Павел Андреевич поднялся и открыл дверь — вошла его младшая сестра. Ее губы окружала сеточка тонких морщин.

— Вчера была в церкви, принесла тебе, это самое, маслица освященного.

Сестра сняла пальто, достала из сумки склянку и пальцем намазала ему на лбу масляный крестик. Она прошла на кухню и стала расставлять в холодильнике контейнеры с едой, которые принесла для него.

— На, возьми. — Павел Андреевич протянул ей пятитысячную купюру. Ее лицо покрыл румянец.

— Спасибо.

— Пригодится? — спросил он.

— Очень пригодится. Сейчас столько на, эти самые, лекарства тратить стала.

Телевизор показывал продолжающуюся биатлонную гонку. Павел Андреевич в юности входил во второй состав сборной страны по биатлону. После окончания карьеры он работал тренером и хотел получить второе высшее образование, стать историком. Но приятель предложил ему хорошее место в спортивном ведомстве, и Павел Андреевич согласился. Он еще несколько лет вспоминал про поступление в институт, но когда его девушка забеременела и они поженились, он перестал об этом думать.

— Я тут, это самое, приболела, и Даша приезжала, — говорила сестра. — Так быстро всё помогла и привезла, она шустрая такая. И хозяйка, конечно. Но, вот, в личной жизни у нее не получилось, да.

— Как же, я слышал, она кого-то нашла.

— Всё, уже ушел. Ездили в Египет или еще куда-то, путешествовали. Начальник ее. Потом уволился и с ней прекратил. Кризис жанра.

— Семья, наверное, — сказал Павел Андреевич, приложив ладонь к губам. В его словах прозвучала боль. Он развелся с двумя женами, теперь почти не общался с ними, а сын и дочь редко навещали его.

— Нет, он неженатый, — сказала сестра. Она не заметила его чувства.

— Ну... здесь трудно судить... Ты на выборы идешь?

— Конечно, уже сходила.

— Здесь показали, как на дебаты собрались все претенденты. Кроме президента — его не было. И завел всех Возовикович, накинулся на эту бабу.

— Да, а потом там, это самое...

— Погоди. — Павел Андреевич оборвал ее, не повышая голос. — Все дело в том, что истерия одного человека, она всегда передается остальным. Как зараза. И все начали визжать, орать. Эта баба кричала с каким-то храпом в голосе, ведущий вообще убежал.

— А потом подрались. Паньковский с кем-то, забыла.

— Ну, это совсем другое, это не между кандидатами.

— Как же, он то ли самбист, то ли дзюдоист, кто-то из них. Если бы не охрана, он бы всем там, это самое, навалял.

— Да что ты мне говоришь! Я все отлично помню, — сказал он. — Паньковский ему и вмазал. Они из-за Сталина, вроде того.

— Сейчас Сталина так превозносят... Но вообще-то было и положительное. Ведь бойцы шли «За родину, за Сталина».

— Ну ладно. Со страху и «За маму» закричишь. Дело не в этом. А в том, что во время войны он свою дурь...

— Кто, Сталин? — Сестра специально оборвала его.

— Ну конечно... В частности, колоссальное побоище было, Киевская операция. Жуков и Рокоссовский оба доказывали ему, кричали, что надо уходить. Так ведь нет же — идеология.

Биатлонистки стреляли из положения стоя. Русская спортсменка получила штрафной круг, но продолжала лидировать. Павел Андреевич вдруг почувствовал, что ему очень приятно вот так просто сидеть и разговаривать со своей сестрой, поглядывая иногда на телевизор. Он давно не чувствовал такого удовольствия.

— Ладно, Паш, я поеду, — вдруг сказала она. Павел Андреевич вздрогнул.

— Ну посиди еще, биатлон посмотрим...

Сестра осталась. К барьеру для стрельбы подъезжали отстающие лыжницы, доставали из-за спины винтовки, переводили дыхание.

— У нашей тренер Остроумова? — сказала сестра.

— Она самая.

— Она, чувствуется, железная дама. Я видела, когда их президент там принимал, она довольно-таки сдержанно с ним...

— Да, она такая. У нее была связь с мужем Никитиной. Был у них серьезный...

— Роман?

— Да! Ну, тот думал-думал и вернулся в итоге к Никитиной... Да, для нее это травма была.

Павел Андреевич рассказал эту сплетню, чтобы сестра подольше осталась с ним, но скоро она повторила, что ей пора идти, и, не досмотрев гонку до конца, попрощалась. Она сильно устала от общения с ним.

Пока сестра была в квартире, он ходил медленно, чуть ссутулившись и расставив в стороны локти, а в кресле сидел, откинувшись назад и нахмурив брови, так что фигура казалось крупной и значительной. А сейчас, когда она ушла, он поник, делал множество мелких шажков, шел на кухню, передумывал, останавливался, шел обратно в гостиную, и пальцы его чуть тряслись. Он передвигался по квартире с чувством, что это не его квартира, а какого-то другого человека, который неохотно пустил его пожить здесь. Все вещи тоже как будто принадлежали не ему. В кресле он сидел похожий на одинокую, уставшую птицу, подавшись вперед и что-то разглядывая то на журнальном столике, то в окне, то на правой руке.

Он снова встал, взял с полки тонометр, сел, надел на руку манжет. «Шланг идет чуть выше этого узелка вены... Наоборот, вот так... Втыкаю, нажимаю... Шевелиться нельзя...» Тонометр зажужжал, манжет надулся и сжал руку. Через минуту машинка запищала и показала, что кровяное давление Павла Андреевича было повышенным. Он снова включил телевизор.

По пыльной улице ближневосточного города двигалась толпа — мужчины в резиновых тапочках, лохматые смуглые дети, люди на носилках, женщины с закрытыми лицами и грудничками на руках. Молодой журналист в бронежилете и синей каске говорил серьезно и взволнованно: «Министр иностранных дел России назвал крайне опасными спекуляции на нарушениях прав человека в качестве оправдания военных авантюр по смене режимов и процитировал слова Папы римского Франциска о том, что нельзя бороться со злом с помощью другого зла...» Павел Андреевич переключил канал. Другой журналист, тоже в бронежилете и каске, стоял на фоне сгоревшего танка и говорил с той же интонацией, что первый: «Во время рождественского перемирия общее число обстрелов на Украине значительно снизилось, и постоянный представитель России считает, что новое соглашение должно принести не меньшие результаты. Другая наша важная задача — это процесс обмена пленных украинцев и русских по формуле „все на всех“...» Павел Андреевич снова нажал кнопку: на другом канале повторяли новость про умершего знаменитого актера. Он снова переключил передачу: молодой священник красивым баритоном отвечал на вопросы зрителей — про возможность хоронить нескольких людей под одним крестом, про разницу между именами Юрий и Георгий, про неупоминание имени бога всуе. Павел Андреевич выключил телевизор, выкурил на балконе сигарету и лег на кровать.

Заснуть не получалось: он долго отгадывал сканворды, и ему вспомнился случай из прошлого. Он куда-то ехал с работы на своих «Жигулях», шел густой снег. На светофоре к машине подошли двое пьяных парней, и один ударил ногой по крылу. Павел Андреевич схватил из-под сиденья монтировку и побежал за парнями, но вдруг его ум остановился. «Был какой-то божий момент, — вспоминал он. — Что-то внутри остановило меня и сказало... что оно сказало? Что не надо этого делать...» Но Павел Андреевич догнал парня и ударил его монтировкой по спине. Тот заверещал — он раньше не слышал, чтобы человек производил такой звук. «Если бы они стояли, я бы их обругал, кулаком бы показал, не стал бы бить... Как тот парень из министерства... Мы как-то выпивали после работы, за столом что-то вспыхнуло между нами, и я на него попер. А он встал и просто смотрел мне в глаза. Стоял неподвижно. И я остановился, испугался. Я его потом спросил: Вадим, это как вообще? А он сказал, что научился этому в детском доме...»

Павел Андреевич понял, что не заснет, поднялся с постели, оделся и вышел к лифту. Квартира осталась пустой и тихой. В шкафу были расставлены собрания сочинений советского выпуска, редкие книги по спорту и истории. На стене висела спортивная винтовка с сильно потертым деревянным прикладом и заваренным стволом. На журнальном столике и диване были навалены пачки таблеток, купоны из магазинов, шахматная доска, ручки, Новый завет в крупном шрифте. Все вещи в квартире покрылись жирным налетом и пылью...

Павел Андреевич вышел из автобуса. На газонах и крышах автомобилей еще лежал снег. Он прошел на территорию школы. Здание украшали трехцветные надувные шарики. На крыльце стояли толстый мужчина и женщина за пятьдесят, одетая как школьница — в короткую юбку, розовые колготки, с ранцем и хвостиками из-под кепки; слой косметики скрывал глубокие морщины. Мужчина и женщина-школьница чего-то ждали, и выражение их глаз было напряженным и растерянным, как иногда у животных. В воздухе плыл дымок от мангала, на котором жарили шашлыки на продажу голосующим.

Павел Андреевич прошел через рамку металлодетектора и поднялся на второй этаж. Урны для голосования стояли в спортивном зале. Он получил бюллетень, поставил крестик и опустил его в урну. Прозвучал записанный женский голос: «Бланк обработан. Спасибо, что проголосовали». Павел Андреевич понял, что событие, которого он ждал весь день, закончилось, и больше ему было нечем заняться. Он рассматривал высокие стены спортивного зала, выкрашенные в голубой цвет, и его пронимало разочарование. Все звуки отдавались долгим эхо. Павел Андреевич пошел обратно к автобусной остановке...

Ночью он опять вышел на балкон покурить. Уголек сигареты светился в темноте. Внизу трамвай разъезжался с автомобилем и протяжно звенел. Перед круглосуточным магазином мужчина кричал и угрожал кому-то.

Павел Андреевич вернулся в гостиную. Телевизор показывал крупный план президента: очень загорелый лысоватый мужчина с глазами, утопавшими в раздутых, бугристых щеках. По лицу президента пробежала слеза, и он не стал стирать ее. Павел Андреевич поел и выпил несколько рюмок водки. Его тело разогрелось, а губы скривились в жестоком выражении. Он долго сидел в кресле, почти не меняя позу и не отводя глаз от экрана...

Павел Андреевич лег спать, когда в комнату через занавески уже светил бледный утренний свет. Ему снова снилось, что он маленький мальчик, который в пустом доме вскрывает письмо от красивой женщины с черными волосами. Он отложил бритву, развернул страницу и по слогам прочитал ее. Глаза сразу выхватили главную фразу: «Мы с вашим мужем любим друг друга, и я прошу вас дать ему свободу...» Мальчик решил сжечь письмо. Он пошел в гостиную и спустился по лестнице. Подвал был заполнен плотным паром, там раздавалось гудение, а свет шел только из узкого горизонтального окна под самым потолком, через которое виднелись ботинки людей, шагающих по улице. Мальчик пошел вперед сквозь пар, вытянув перед собой руки, и увидел у стены нескольких чумазых дети в мешковатых пиджаках: они сгрудились на полу и передавали друг другу бутылку с какой-то мутной жидкостью. Мальчик медленно пошел дальше. Беспризорники исчезли в тумане за его спиной. Гудение становилось громче. Вдруг он обжегся обо что-то и отдернул руку. Он подошел ближе, наклонился и разглядел чугунный бойлер: пламя через щели освещало мужчину, сидевшего на стуле рядом с печью. Мужчина повернул свою лысоватую голову. Мальчик почти вплотную увидел очень загорелое лицо с бугристыми щеками, в которых утопали маленькие глаза. Неподвижная фигура притягивала мальчика к себе. Его колени ослабли, горло сжалось. В одной руке он сжимал письмо.

Рассказ впервые опубликован в журнале «Форма слов».