Агон

Даже сквозь резиновые тапочки от пола тянуло холодом, потому что под плитами прессованной древесной стружки был лед. Турнир проходил на маленьком хоккейном стадионе, и специально для него разложили эти плиты. Свет во время выступлений не гасили, но во время выходов громко включали какую-то электронную музыку. Когда через большие ворота из гофрированного металла вышел Артем, некоторые зрители загудели и захлопали, а другие продолжали смотреть по сторонам и разговаривать. Становилось все страшнее. Артем был чувствительным подростком с длинными ресницами; он не любил конфликты и думал о других людях не меньше, чем о себе самом, и поэтому на каждый бой шел как будто на войну, нахмуренный и злой, чтобы не позволять себе чувств внутри клетки. Он остановился, сбросил тапочки и разделся до тайцев. Тренер вставил ему в рот капу; он закусил ее и обнял по очереди тренера и отца. Отец сказал:

— Когда он будет проходить, ты сразу отпрыгивай и повисай на нем, экономь силы.

И тренеру, и Артему не нравилось, что его отец выходит секундантом на его бои, потому что тот никогда серьезно не занимался единоборствами. Но отец Артема работал в российской спецслужбе, и когда руководству клуба нужна была помощь с помещением или с выездным турниром, он делал несколько звонков, которые быстро решали проблему. Артем подошел ко второму рефери. Тот ощупал ему волосы, тайцы и перчатки, сказал ощериться, чтобы увидеть капу, и когда Артем сделал это, снял пальцами немного вазелина с тыльной стороны своей ладони и смазал ему надбровья, скулы и нос. Когда Артем поднялся по ступеням, вошел в клетку и слегка поклонился, через динамики зазвучало:

— Водитель автомобиля вишневая «Лада Приора» номер семьсот двенадцать, ваш автомобиль препятствует проезду. Будет работать эвакуатор. Пожалуйста, уберите свое транспортное средство. Повторяю. Водитель автомобиля вишневая «Лада Приора»...

Внешне страх выглядел только как тонкая пленка замкнутости и грусти на его лице и слегка приподнятые плечи, не более того. Теперь из-за этого объявления о машине страх смешался с обидой и чувством своей незначительности.

В клетку поднялся соперник, узбекский мальчик: желтоватая кожа, на лбу три поперечные морщины, из-за которых казалось, что он знает что-то, чего больше никто в зале не знает. Он медленно тер стопы о пол, как будто ему все равно, что будет дальше. Длинноногая женщина в купальнике, с отрепетированной широкой улыбкой и табличкой «1» в руках, прошлась кругом по клетке и вышла из нее. Ведущий в смокинге говорил в микрофон:

— Ну что ж, все готовы! Спортсмены замерли в ожидании поединка! Давайте еще раз поприветствуем друг друга и почетных гостей нашего красочного турнира... аплодисментами!

Терпеть не могу этих ведущих, думал Артем, как они только такие дурацкие слова придумывают. На какой-то свалке находят. Вот рефери я уважаю. Они хорошие слова говорят. Не жалостливые, не жестокие, просто нормальные слова про то, что сейчас будет происходить. Потому что они задают хорошее настроение на весь бой. Если это нормальный рефери, конечно. Его-то я не боюсь, не в этом дело. Когда пропускаешь удар, это же не очень больно. Внешне кажется больно, но на самом деле нет. Даже немного приятно, потому что чувствуешь свое тело. И во время боя, и после. Отбитые места иногда как кипяток ощущаются, а иногда — как лед. Нет, я не его боюсь. Чего-то другого, не могу понять чего. Просто как-то не по себе. Может, это свет, и музыка, и видеокамера так на меня влияют. Наверное. Камера притягивает к себе, как магнит. Провоцирует. Хочет, чтоб я вел себя как-то по-особенному.

— Бойцы, на центр!.. — закричал рефери. — Правила знаете? Руки пожали! По местам!.. Готов? Готов? Бой!

Фанера, застеленная тонким матом, пружинила и скрипела при каждом шаге. Узбек и Артем потанцевали друг вокруг друга, примеряясь к дистанции. Финт-финт, раз-два! Финт, еще удар! Артем был не очень физически сильным и слишком высоким для своего веса, поэтому наловчился драться, как боксеры до введения правил маркиза Квинсбери: опирался на переднюю ногу, держал руки вытянутыми перед собой и шел вперед с несильными, но быстрыми ударами и грязным боксом из клинча.

Узбек боксировал намного лучше Артема и через минуту сильно попал ему по лицу. У него потемнело в глазах, он зашагал назад на пятках, упал, закрыл лицо рукой и выставил вверх ноги. Зрители закричали. Узбек оттолкнул его ноги в сторону, прижал его к полу и бил кулаками по лицу. Да пошел ты, подумал Артем. Сейчас с колена ударит. Узбек отвел ногу и ударил коленкой по животу. Артем изо всех сил прижался к узбеку, перехватился, перекувырнулся и встал на ноги. Его лицо покраснело, на надбровье лопнула кожа. Бой превратился в танец, исчез страх Артема, исчез азарт. Финт надо делать не думая, всем телом - так Артему говорил тренер. Из живота он идет к коленям и плечам, так чтобы противник поверил, что может быть удар. До конца раунда узбек валил его на пол и прижимал к сетке, а Артем стирал кровь, капавшую на веки, терпел и защищался.

Просвистели к концу раунда. Артем сидел на табуретке с пакетом льда на загривке. Тренер обрабатывал тампоном рассечение на его лбу, а отец говорил:

— Активнее работай в клинче, сбивай ему дыхание.

Артем посмотрел на отца, и тот вдруг понял, что говорит что-то не то, и замолчал. Последние несколько лет он занимался задержанием и высылкой людей в Среднюю Азию и Китай. Некоторые из них были преступниками, но у большинства в досье было написано, что они художники, муллы или политики. Когда происходило задержание, вечером за отцом приезжал серый микроавтобус с темными стеклами; домой он возвращался утром и спал весь день. В девяностые он занимался борьбой с оргпреступностью, а службу в новом отделе не любил, одно время даже сильно запил, но это скоро заметили, и его вызвали на разговор с начальником. Когда он смотрел в зеркало, ему казалось, что черты его лица — нос, глаза, щеки и рот — месяц за месяцем медленно разъезжаются в разные стороны. Он думал, что не доживет до старости, и хотел, чтобы на Земле после него что-то осталось. Однажды он увидел на фонарном столбе в своем районе черно-белое распечатанное объявление: «Научу драться одному против пятерых», и номер телефона. В этот клуб он и отдал сына. Артем переживал из-за того, что редко видит отца — подолгу только на выездных турнирах, ради которых отец за несколько месяцев брал отпуск за свой счет. Теперь все это не имело значения: Артем смотрел на отца с любовью и ни в чем его не обвинял. Тренер обмахивал его белым махровым полотенцем, и это полотенце напомнило Артему иллюстрацию из школьного учебника по истории древнего мира. На черно-белой картинке много людей перед греческим храмом. Отдельно от толпы, у алтаря, мальчик и высокая женщина в белом платье. Ее волосы убраны на лбу широкой лентой. Каменный алтарь потрескался из-за солнца и соленого ветра. На нем разложены миски с кашей, тлеющее благовоние и лавровые венки. Мужчина в толпе играет на двойной дудке мелодию, непонятно веселую или грустную. Женщина берет с алтаря венок. Музыка замолкает. Это та же женщина, которая ходила по клетке перед началом боя. Теперь она говорит на странном иностранном языке, но Артем понимает слова. Кажется, она часто поет, потому что говорит глубоким голосом и слегка нараспев:

— Награждаю за победу на агоне в гимназие юношу Артемиса венком из ветвей оливкового дерева и тридцатью сосудами.

Мальчик склоняет голову, женщина улыбается и надевает венок ему на голову.

— Благодарю, — говорит мальчик. — Я сегодня же поднесу этот венок Аполлону.